На что и был получен ответ от Самойлова, что русский человек плетей не боится. "Вообще ярославцы, - писал историк, - смотрели на плеть как-то нежно, почти благодушно, считая ее орудием очень легким, каким она и была действительно - по сравнению с кнутом: кнута наши предки страшно боялись!"
Доказав всемогущество кнута в добывании на допросах истины, чтобы тем же кнутом потом и наказывать за ту же самую истину, Самойлов усугубил положение ярким пророчеством:
- Опосля пожара, когда из острога все колодники разбежались, теперь честному люду проезду на дорогах не станется. А у нас, как на грех, ни одного кнута. Узнай об этом разбойнички - то-то они возликуют!
- Да, - согласились члены магистрата, понурив головы, - час от часу не легше, и что тут придумать? Надо бы в Москву писать. пущай знают, как мы тут мучаемся.
- Чего в Москву? Сразу в Питер, чтобы нам эти снасти выслали. Иначе, ежели наших людишек не пороть да не клеймить, так они совсем распояшутся. Слыхали небось? Намеднись-то даже Кучумова на мосту обчистили, а ведь он уже и не человек, а с медалями ходит.
- Верно, - заговорили все разом за столом магистрата, - господину поручику окажем почтение, чтобы без снастей не остался. Как не помочь?
Решено было так: ехать Самойлову по уездам провинции - в Кинешму, Романов и Пошехонье, и пусть воеводы тамошние "снастями" поделятся. Кинешма отбоярилась быстро. Самойлову было сказано, что у них всего один кнут, а чтобы ноздри рвать и шельмовать печатями - для этой надобности преступников они в Москву отсылают. В Романове воевода поручика высмеял:
- Спохватились! Да вы нешто и газет питерских не читаете? Ведь уже было писано, что у нас еще в прошлом годе пожар случился. Вот в Пошехонье, может, и сыщется какой-либо кнут лишний, ибо пошехонские давно не горели!
Но ехать в эти мрачные края Самойлов боялся. Неудивительно - и любой испугался бы, ибо Пошехонье императрица Елизавета отдала тем солдатам, что возводили ее величество на престол; получив звание "лейб-кампании", эти вчерашние солдаты вдруг стали дворянами, обзавелись гербами и поместьями, тираня своих мужиков хуже разбойников. И сами они - по рассказам - от разбойников ничем не отличались.