Вот и сам пошехонский воевода.

- Зачем пожаловал? - зычно вопросил он поручика.

Накануне, отъезжая в Пошехонье, тот отслужил в церкви молебен "за здравие", чтобы господь бог помог ему живым вернуться, и отвечал он воеводе с великой робостью:

- Мне бы кнута хорошего.

- Так зачем дело стало? - радостно воскликнул воевода, и на свист его разом вбежали добры молодцы, все ростом под потолок, кровь с молоком и пивом. - Гляди какие! - похвастал воевода. - Сорок восемь эфтаких нарожал я от баб разных, они вмиг разложат тебя и всыпят. Ха-ха-ха!

- Го-го-го, - заржали сыновья-пошехонцы.

Тут наш бедный поручик от страха самую малость в штаны согрешил, говоря, что его сечь нельзя, потому как он человек казенный, при чинах и жалованье казенном.

- И бумага у меня казенная, в коей все писано.

Узнав же, что Ярославль униженно просит Пошехонье поделиться "снастями", воевода обнял Самойлова и даже расцеловал:

- Нешто ж мы, пошехонцы, звери какие! Нужду вашу приемлем душевно, снабдим инструментом добрым. Что там один кнут! Мы люди щедрые. Бери пять, чтобы не все измочалились.

Дело оставалось за малым - сыскать заплечных дел мастера, но его-то как раз и не было. Чины магистратские обещали Самойлову жалованье повысить, чтобы сам кнутобойничал.

- Того быть не может, - оскорбился поручик, - чтобы я, дворянин, мужиков да баб заголял, стегаючи.

Между тем время шло, а народ ярославский, ощутив слабость властей, совсем расшалился. Если кого и схватят да посадят (за неимением острога) в баньку, так посаженный за одну ноченьку баньку ту расшатает, бревна выбьет - и побежал, родимый. Прослышал Самойлов, что доживает на покое старый мастер заплечных дел Федька Аристов, но при свидании с поручиком палач сказал, что к делу давно не годен, "весьма тяжко болен и, по старости лет, совсем одряхлел, худо глазами видит, а из дома и выдти не может.".